Чтение на выходные

0

Ася Сеничева, Люба Чернышева, Даша Холодова, Ксюша Чапкевич и Настя Головнева сделали семь карточек о том, чего не нужно желать женщинам 8 марта и почему: «8 марта — это праздник борьбы женщин за права и равенство в обществе. Правда, в последнее время изначальная суть этого праздника стала забываться и приобретать совсем противоположный смысл: 8 марта называют праздником «весны, любви и женственности», что, согласитесь, совсем не про права и свободы.»

Анна Федорова собрала список из феминистских Телеграм-каналов самых разных направлений, подписывайтесь на все, что понравятся (правда, канал Залины Маршенкуловой на днях увели, но я надеюсь, что удастся вернуть обратно): «Я просто попросила всех, кто захочет, прислать мне свои и чужие классные каналы про феминизм. Дискриминации по количеству подписчиков у нас тут не будет. У всех нас когда-то было по семнадцать человек друзей в подписчиках, и то из добрых чувств.»

Юристка Анна Ривина объясняет, можно ли доказать факт домогательств в России, основываясь на последней истории — несколько женщин заявили о домогательствах со стороны председателя комитета Госдумы по международным делам Леонида Слуцкого: «От административной или уголовной ответственности членов Госдумы и Совета Федерации защищает депутатская неприкосновенность. Но если против них завели дело, то неприкосновенности могут лишить. Для начала следователь должен уведомить генерального прокурора, который, в свою очередь, обратится в соответствующую палату Федерального собрания. После этого уже палата будет решать, освободить депутата от неприкосновенности или нет. Если она сочтет, что нарушения не было, то обвинение с депутата вообще снимут — и его нельзя будет выдвинуть заново, пока в деле не появится новых обстоятельств. А если сочтет, что было, то депутату придется отвечать в суде.»

Депутаты Госдумы объясняют, что они думают об известиях о домогательствах со стороны председателя комитета Госдумы по международным делам Леонида Слуцкого, лучше всего выступила Оксана Пушкина: "Я сейчас дорабатываю законопроект о равных правах мужчин и женщин, который был внесен еще в 2003 году. Из-за последних событий с депутатом Слуцким теперь обязательно внесу туда дополнения о сексуальном насилии на работе и само понятие «харассмент». Люди, нарушающие свободу и права своих коллег, должны будут понести материальную, административную, конституционную, дисциплинарную и даже уголовную ответственность."

Дарья Серенко объясняет, как стоит и не стоит комментировать сообщения в социальных местах о домогательствах в отношении женщин (да и не только их на самом деле): «Допустим, вам непременно надо выразить свое мнение под какой-либо новостью о сексуальных домогательствах. В этой ситуации многие, ссылаясь на презумпцию невиновности, начинают защищать «пострадавшего» от обвинений. Как правило, этот человек находится в институционально более сильной позиции – начальник, депутат, преподаватель. Соответственно, у него может быть больше сторонников, влиятельных друзей, поддержки СМИ. На презумпцию невиновности в ситуации отсутствия судопроизводства ссылаться странно – это юридический термин, который некорректно использовать в качестве метафоры. Чаще всего комментатор в интернете имеет слово одной стороны против слова другой стороны и находится в ситуации «сделать выбор немедленно и защищать выбранную сторону до конца». Я призываю реагировать иначе.»

Моника Поттз о традиции Библейского пояса США (на который ориентируется нынешний российский неопатриархальный дискурс) сбагривать девочек-подростков мужчинам значительно старше, при этом пропагандируя целомудрие до брака, хотя уровень подростковых беременностей снижается там медленнее всего: «Но самая главная идея – что молодые женщины могут и, возможно, должны выходить замуж за мужчин гораздо старше себя – бытует не только в небольшом фундаменталистском сегменте. Не одна моя подруга вышла замуж в юности за мужчину гораздо старше себя: самая младшая из них в 15 лет вышла за 24-летнего парня (возраст согласия составлял 16 лет, но так как её родители дали разрешение, в это больше никто не вмешался). Отчасти это была попытка обуздать женскую сексуальность: начать заниматься сексом, если ты замужем, считалось нормальным. Во многих случаях мои подруги уже начали половую жизнь, а брак лишь служил прикрытием задним числом. Мои подруги иногда начинали заниматься сексом всего в 12 лет, ещё в средней школе, чаще всего с мальчишками постарше, а иногда – с мужчинами. Они полагали, что выйдут за своих парней замуж; в результате 13- , 14- и 15-летние девочки часто болтали о браке. Я не считала это лицемерием, но считала, что они проиграли бой, а я в нём победила, и что подруги завидуют моей девственности. Я отчасти была невыносимой принцессой, но в таких культурах женщин нередко стравливают друг с другом подобным образом.»

Евгений Берг рассказывает историю Лазурненского интерната в Челябинской области, где воспитатели не только насиловали детей, но и привлекали к этому других воспитанников, следствие особо не шевелится, а дело двигают приемные матери детей: «Детей выслушал работающий в интернате психолог. «Он забрал детей поговорить. Такой высокий, светленький, хороший парень, — рассказывает Анастасия. — Вышел — лицо красно-фиолетового цвета, сел и сидит. Мы ему: „Ну, что вы нам скажете?“ Он: „Я не могу говорить, мне надо обработать информацию… Да, я вижу, что с детьми это делали. Дети не врут. Это было в нашем детском доме“. Мы предложили опросить других детей из той же группы. Директор дала список — фьють! Взяли мальчика, психолог поговорил — и этот ребенок тоже подтвердил». Анастасия и Елена вспоминают реакцию педагогов, которых дети обвинили в изнасилованиях, — они тоже были на этой встрече. Сначала матери разговаривали с сотрудниками детдома наедине. Когда преподавателям передали слова детей, Анна Будкова предположила, что мальчики все выдумали, а ее муж, Николай Будков, «проявил агрессию». «Он мне кричит: „Да я тебя засажу, шмара, ты у меня сгниешь в тюряге!“ Я отвечаю, что мы на данный момент просто приехали друг на друга посмотреть, решить, что дальше делать, — говорит Анастасия. — Зато тот, что постарше [трудовик Александр Алексеев], ему лет 50, — он не ругался с нами, спокойно выслушал, сел, за голову взялся и сказал: „Если узнает моя семья и мои дети — что же будет“».»

Эксперты объясняют, почему дети в детских домах настолько не защищены от насилия — не ведется никакой работы, чтобы они знали свои права и могли обратиться за помощью, и система сама по себе ставит их в уязвимое положение: «А еще Альшанская убеждена, что говорить о сексуальном насилии необходимо не только с детьми в семьях, но и с детьми в учреждениях. О том, что никто не имеет права трогать ребенка везде, где захочется, о том, что если подобное произошло, об этом нужно обязательно рассказать. Но кто сегодня может поговорить об этом в детском доме с воспитанниками? И кому они могут пожаловаться? «По-хорошему, такими фигурами доверия для ребенка должны быть его собственные воспитатели, — говорит Елена. — Но мы сейчас обсуждаем ситуацию, в которой воспитателя, собственно, и обвиняют в насилии. Конечно, во всех этих учреждениях сегодня должны быть плакаты с телефонами доверия и так далее… Вопрос, есть ли у ребенка доступ к телефону, может ли он сам, без взрослого позвонить, и знают ли вообще дети, что это за плакаты, или они воспринимают их как плакаты по пожарной безопасности, мимо которых они идут не читая». Но это лишь кусочек проблемы, повторяет Альшанская, главное, ребенок должен в этих учреждениях находиться очень недолго, он должен жить в обычном мире и быть максимально с ним связан.»

Анастасия Лундквист из Шведской ассоциации сексуального образования рассказывает, как в стране детям объясняют про секс, почему так важно согласие на секс и почему в Швеции такой высокий процент сексуального насилия: «Когда мы стали вести статистику по самоубийствам, сразу пошли новости о том, что Швеция находится в лидерах по числу самоубийств. Но дело было просто в том, что мы стали этой статистикой заниматься. Здесь тот же эффект. Развивается законодательство. Появляются системы защиты жертв насилия. Есть возможность полной анонимизации личности. Если жертва насилия будет находиться под угрозой преследования, то государство помогает ей передислоцироваться, переехать в другой город, поменять имя, стереть все данные. Человека невозможно найти и идентифицировать. Государство принимает все меры, чтобы агрессор не имел никакого контакта со своей жертвой. В такой ситуации у людей пропадает страх пойти и заявить о насилии. Естественно, это вызывает статический рост в регистрации преступлений такого рода. С другой стороны, кстати, есть такой нюанс: если вы сделали заявление о сексуальном насилии, вы его уже не можете забрать на следующий день, как это часто происходит в других странах. С 2005 года статистика растет еще и после закона о сексуальном насилии в отношении человека, который находился в беспомощном, неадекватном состоянии. Пьяного, например, или находящегося под наркотическим воздействием. Это тоже квалифицируется как насилие, поскольку человек не давал своего согласия на секс. Совокупность всех этих факторов говорит о том, что в Швеции не больше изнасилований, чем в других странах. Просто у нас они регистрируются иначе.»

Анна Зайкова о женском кризисном центре «Китеж» — на что живет, кого принимает, с какими историями сталкивается, и как ему можно помочь: ««Кавказцы приезжали недавно забирать девушку, но к ним вышел батюшка Серафим, и они не решились войти — духовное лицо все-таки». Мне странно, что людей может остановить религиозный авторитет, а не страх причинить боль. Не очень ясно, дыра ли это в законодательстве, или в культурном коде.»

Гора комментариев к посту о том, как распознавались измены — случайно, по наитию и самыми дурацкими способами: «Мой щедрый бойфренд ведет меня в магазин дамского платья и покупает там все. Продавщица хочет записать мой номер телефона, чтобы сообщать о новых коллекциях. Я говорю, что покупает он, пусть запишут его номер. А продавщица говорит: его номер у нас уже есть!»

Что сейчас называется микроизменами — подозрительное поведение в мессенджерах и социальных сетях, лайки «не тем» людям и внезапное желание выкладывать свои фотографии пообнаженнее: «Впрочем, использовать слово «измена» в отношении изменившегося или даже настораживающего поведения партнёра вряд ли корректно, считает психотерапевт Анна Нечаева. По её мнению, «микроизмен» не существует — бывают лишь предвестники «полноразмерных», которые многие ищут в социальных сетях: «Лайки, подписки и чаты сложно считать объективными признаками отчуждения, ко всему нужен индивидуальный подход. Из всех признаков микроизмен только наличие условного тиндера кажется мне реальным поводом для беспокойства». При этом приложения для знакомств могут остаться в телефоне просто по забывчивости со времён жизни вне отношений, в чатах обсуждаться только рабочие вопросы, а лайки выставляться исключительно из любви к прекрасному. Ровно поэтому «микроизмены» часто остаются лишь домыслами и причиной для раздражения и затаённой обиды, не разрешившейся в честном разговоре.»

Петр Маняхин выяснил, зачем мужчины увеличиваю пенис, как они вообще это делают, существует ли медицинская проблема микропениса, и сколько весит самый большой искусственно увеличенный член (4,3 кило): «Если отключить AdBlock, на вас обрушится волна объявлений с обещаниями быстро увеличить член на n+10 сантиметров. В 2015 году на страницах British Journal of Urology International появилось исследование о средней длине полового члена. Для него были измерены параметры более пятнадцати тысяч мужчин. В эрегированном состоянии «средний член по больнице» дотянул до 13,12 сантиметра. Интересно другое. В этом же исследовании указывается, что лишь 55 % мужчин полностью или частично удовлетворены своими размерами. Получается, что почти половина мужчин как минимум обращает внимание на эти баннеры и кликает по ним. Если экстраполировать результаты исследования на всю человеческую популяцию (что, конечно, ненаучно), свой пенис хотели бы увеличить около полутора миллиардов человек.»

Частные доноры спермы (работающие не через криобанки) рассказывают о своей мотивации: «Хочу, чтобы ребенок, который родится от меня, жил в хорошей семье. Поэтому отказываю женщине, если понимаю, что она его не будет любить или плохо воспитает. Я готов общаться с детьми и хочу, чтобы они общались друг с другом, — родственные связи помогают в жизни. Но решать мамам. Если нет — ничего страшного. Мне важно не общение с ребенком, а сам факт его существования.»

P.S. Чтобы не пропускать еженедельные подборки материалов, а также новости и ссылки на мои новые публикации, подпишитесь на еженедельную рассылку, там все есть.